Неточные совпадения
Наконец кучер, потерявши терпение,
прогнал и дядю Митяя и дядю Миняя, и хорошо сделал, потому что от лошадей
пошел такой пар, как будто бы они отхватали не переводя духа станцию.
На это полицеймейстер заметил, что бунта нечего опасаться, что в отвращение его существует власть капитана-исправника, что капитан-исправник хоть сам и не езди, а
пошли только на место себя один картуз свой, то один этот картуз
погонит крестьян до самого места их жительства.
Он
шел скоро и твердо, и хоть чувствовал, что весь изломан, но сознание было при нем. Боялся он
погони, боялся, что через полчаса, через четверть часа уже выйдет, пожалуй, инструкция следить за ним; стало быть, во что бы ни стало надо было до времени схоронить концы. Надо было управиться, пока еще оставалось хоть сколько-нибудь сил и хоть какое-нибудь рассуждение… Куда же
идти?
— И на что бы трогать? Пусть бы, собака, бранился! То уже такой народ, что не может не браниться! Ох, вей мир, какое счастие
посылает бог людям! Сто червонцев за то только, что
прогнал нас! А наш брат: ему и пейсики оборвут, и из морды сделают такое, что и глядеть не можно, а никто не даст ста червонных. О, Боже мой! Боже милосердый!
«Сенюша, знаешь ли, покамест, как баранов,
Опять нас не
погнали в класс,
Пойдём-ка да нарвём в саду себе каштанов!» —
«Нет, Федя, те каштаны не про нас!
Я баб
погнал по мужей: бабы те не воротились, а проживают, слышно, в Челках, а в Челки поехал кум мой из Верхлева; управляющий
послал его туда: соху, слышь, заморскую привезли, а управляющий
послал кума в Челки оную соху посмотреть.
— Что это за диковина! — говорил Захар Анисье, столкнувшись с ней за воротами. — Гулять
прогнал, двугривенный дал. Куда я
пойду гулять?
— Ах, она гадкая женщина! Кучу неприятностей мне сделала. — Но он не рассказал, какие были эти неприятности. Он не мог сказать, что он
прогнал Марью Николаевну за то, что чай был слаб, главное же, за то, что она ухаживала за ним, как за больным. ― Потом вообще теперь я хочу совсем переменить жизнь. Я, разумеется, как и все, делал глупости, но состояние ― последнее дело, я его не жалею. Было бы здоровье, а здоровье,
слава Богу, поправилось.
Однако, так как никто его не
прогнал и Анна Сергеевна даже представила его тетке и сестре, он скоро оправился и затрещал на
славу.
И проявись тут между теми жителями святая девственница; взяла она меч великий, латы на себя возложила двухпудовые,
пошла на агарян и всех их
прогнала за море.
— Что барин?
Прогнал меня! Говорит, как смеешь прямо ко мне
идти: на то есть приказчик; ты, говорит, сперва приказчику обязан донести… да и куда я тебя переселю? Ты, говорит, сперва недоимку за себя взнеси. Осерчал вовсе.
Человек
пошел к тучам и сказал: «Тучи! вы сильнее всех; женитесь на моей девочке». Тучи сказали: «Нет, мы не сильнее всех, ветер
гоняет нас».
Сереньким днем он
шел из окружного суда; ветер бестолково и сердито кружил по улице, точно он искал места — где спрятаться, дул в лицо, в ухо, в затылок, обрывал последние листья с деревьев,
гонял их по улице вместе с холодной пылью, прятал под ворота. Эта бессмысленная игра вызывала неприятные сравнения, и Самгин, наклонив голову,
шел быстро.
Она начала с волшебника и его интересного предсказания. Горячка мыслей мешала ей плавно передать происшествие. Далее
шло описание наружности волшебника и — в обратном порядке —
погоня за упущенной яхтой.
Не дети ли, когда думали, что им довольно только не хотеть, так их и не тронут, не
пойдут к ним даже и тогда, если они претерпевших кораблекрушение и брошенных на их берега иностранцев будут сажать в плен, купеческие суда
гонять прочь, а военные учтиво просить уйти и не приходить?
Он царствовал пять лет. На 6-й год пришел на него войной другой царь, сильнее его; завоевал город и
прогнал его. Тогда меньшой брат
пошел опять странствовать и пришел к старшему брату.
Когда пришел мой черед, я хотел удивить братьев и показать им, как я хорошо езжу, — стал
погонять Воронка изо всех сил, но Воронок не хотел
идти от конюшни. И сколько я ни колотил его, он не хотел скакать, а
шел шагом и то все заворачивал назад. Я злился на лошадь и изо всех сил бил ее хлыстом и ногами.
«Вы меня срамите перед хозяином — всё без толку грабите. Если не бросите, он вас
прогонит, а куда
пойдете? На Волге царского войска много: нас переловят и за прежние дела худо будет. А если скучно вам, то вот вам работа».
— Что? разве вам не сказали? Ушла коза-то! Я обрадовался, когда услыхал,
шел поздравить его, гляжу — а на нем лица нет! Глаза помутились, никого не узнаёт. Чуть горячка не сделалась, теперь, кажется, проходит. Чем бы плакать от радости, урод убивается горем! Я лекаря было привел, он
прогнал, а сам ходит, как шальной… Теперь он спит, не мешайте. Я уйду домой, а вы останьтесь, чтоб он чего не натворил над собой в припадке тупоумной меланхолии. Никого не слушает — я уж хотел побить его…
Стрелки
шли впереди, а я немного отстал от них. За поворотом они увидали на протоке пятнистых оленей — телка и самку. Загурский стрелял и убил матку. Телок не убежал; остановился и недоумевающе смотрел, что люди делают с его матерью и почему она не встает с земли. Я велел его
прогнать. Трижды Туртыгин
прогонял телка, и трижды он возвращался назад. Пришлось пугнуть его собаками.
—
Пошли вон! —
прогоняли стрелки собак из палатки. Собаки вышли, немного посидели у огня, а затем снова полезли к людям. Леший примостился в ногах у Туртыгина, а Альпа легла на мое место.
Один раз, ночью, он
пошел по острогу и увидал, что из-под одной нары сыплется земля. Он остановился посмотреть. Вдруг Макар Семенов выскочил из-под нары и с испуганным лицом взглянул на Аксенова. Аксенов хотел пройти, чтоб не видеть его; но Макар ухватил его за руку и рассказал, как он прокопал проход под стенами и как он землю каждый день выносит в голенищах и высыпает на улицу, когда их
гоняют на работу. Он сказал...
Один раз на Кавказе мы
пошли на охоту за кабанами, и Булька прибежал со мной. Только что гончие
погнали, Булька бросился на их голос и скрылся в лесу. Это была в ноябре месяце; кабаны и свиньи тогда бывают очень жирные.
Ротшильд не делает нищего-ирландца свидетелем своего лукулловского обеда, он его не
посылает наливать двадцати человекам Clos de Vougeot с подразумеваемым замечанием, что если он нальет себе, то его
прогонят как вора. Наконец, ирландец тем уже счастливее комнатного раба, что он не знает, какие есть мягкие кровати и пахучие вины.
Военный суд приговорил его
прогнать сквозь строй; приговор
послали к государю на утверждение.
Вот этот-то профессор, которого надобно было вычесть для того, чтоб осталось девять, стал больше и больше делать дерзостей студентам; студенты решились
прогнать его из аудитории. Сговорившись, они прислали в наше отделение двух парламентеров, приглашая меня прийти с вспомогательным войском. Я тотчас объявил клич
идти войной на Малова, несколько человек
пошли со мной; когда мы пришли в политическую аудиторию, Малов был налицо и видел нас.
Чиновник повторил это во второй и в третьей. Но в четвертой голова ему сказал наотрез, что он картофель сажать не будет ни денег ему не даст. «Ты, — говорил он ему, — освободил таких-то и таких-то; ясное дело, что и нас должен освободить». Чиновник хотел дело кончить угрозами и розгами, но мужики схватились за колья, полицейскую команду
прогнали; военный губернатор
послал казаков. Соседние волости вступились за своих.
Княгиня взбесилась,
прогнала повара и, как следует русской барыне, написала жалобу Сенатору. Сенатор ничего бы не сделал, но, как учтивый кавалер, призвал повара, разругал его и велел ему
идти к княгине просить прощения.
А с другой стороны, подумаешь, лошадки-то останутся, а ты-то
пойдешь себе куда Макар телят не
гонял.
И сидят в санях тоже всё черти, свистят, кричат, колпаками машут, — да эдак-то семь троек проскакало, как пожарные, и все кони вороной масти, и все они — люди, проклятые отцами-матерьми; такие люди чертям на потеху
идут, а те на них ездят,
гоняют их по ночам в свои праздники разные.
Правда, они уже не рубят просек и не строят казарм, но, как и в прежнее время, возвращающийся с караула или с ученья солдат не может рассчитывать на отдых: его сейчас же могут
послать в конвой, или на сенокос, или в
погоню за беглыми.
— Этого я не ожидала от тебя, — проговорила она с огорчением, — жених он невозможный, я знаю, и
славу богу, что так сошлось; но от тебя-то я таких слов не ждала! Я думала, другое от тебя будет. Я бы тех всех вчерашних
прогнала, а его оставила, вот он какой человек!..
— Ничего, ничего я не забыл,
идем! Сюда, на эту великолепную лестницу. Удивляюсь, как нет швейцара, но… праздник, и швейцар отлучился. Еще не
прогнали этого пьяницу. Этот Соколович всем счастьем своей жизни и службы обязан мне, одному мне и никому иначе, но… вот мы и здесь.
— Все из-за тебя же, изверг. Ты
прогнал Вахрушку, а он сманил Матрену. У них уж давно промежду себя узоры разные
идут. Все ты же виноват.
Из бедных кто в бурлаки
идет, кто на Низу на ловецких ватагах работает, кто в самарских степях пшеницу жнет либо гурты скота в верховые города
прогонять нанимается.
Затем перешли в другую комнату, там уж давно кипел самовар. Чаю напились, белого хлеба с медом поели, молока похлебали. Солнце стало всходить, и Пахом
пошел закладывать быстроногую рыженькую. Не уснув ни на капельку,
погнал он в Княж-Хабаров монастырь, чтобы к поздней обедне поспеть туда.
А будет озимь высока, то овечкам в честь,
погонят их в поле на лакому кормежку, и отравят овечки зеленя, чтобы в трубку они не
пошли.
— В остроге, матушка, — ответила Марья Гавриловна. — Пятьдесят человек, слышь,
прогнали… Большая переборка
идет.
— И то я три раза Пантелея в обитель-то
гоняла, — молвила Аксинья Захаровна. — На прошлой неделе в последний раз
посылала: плоха, говорит, ровно свеча тает, ни рученькой, ни ноженькой двинуть не может.
Леший бурлит до Ерофеева дня [Октября 4-го, св. Иерофия, епископа афинского, известного в народе под именем Ерофея-Офени.], тут ему на глаза не попадайся: бесится косматый, неохота ему спать ложиться, рыщет по лесу, ломит деревья,
гоняет зверей, но как только Ерофей-Офеня по башке лесиной его хватит,
пойдет окаянный сквозь землю и спит до Василия парийского, как весна землю парить начнет [Апреля 12-го.].
— Разве не дело?.. — хохотал Самоквасов. — Ей-Богу, та же лавка! «На Рогожском не подавайте, там товар гнилой, подмоченный, а у нас тафты, атласы…» Айдá [Айдá — татарское слова, иногда значит:
пойдем, иногда —
иди, иногда —
погоняй, смотря по тому, при каких обстоятельствах говорится. Это слово очень распространено по Поволжью, начиная от устья Суры, особенно в Казани; употребляется также в восточных губерниях, в Сибири.] к нашим?
— Лошадей!..
Погоню!.. — перебегая из горницы в горницу и взмахивая железным коромыслом, неистово кричал Патап Максимыч. — Лошадей седлать!.. Всех работников на́ конь!.. Во все деревни
послать!.. Сбить весь народ!..
— Солнышко мое! — с глубокой нежностью произнесла Олеся. — Уж за одни твои слова спасибо тебе… Отогрел ты мое сердце… Но все-таки замуж я за тебя не
пойду… Лучше уж я так
пойду с тобой, если не
прогонишь… Только не спеши, пожалуйста, не торопи меня. Дай мне денька два, я все это хорошенько обдумаю… И с бабушкой тоже нужно поговорить.
Говорю — я вас, лешие,
прогонял, не
шли… а теперь, говорю, ломай ветки один который-нибудь!
— Не
погоню? — взревел Паша изо всей силы своего голоса, и лицо его
пошло красными пятнами. — Не
прогоню? Два раза
прогоню: туда и обратно и еще раз — туда и обратно… Батальон на плечо. Шагом марш!
За посудой его
посылаете;
гоняете к прачке и равнодушно смеетесь над тем, что он ничего не делает и живет как птица небесная, только для того, чтобы служить вам?
—
Пошел,
пошел, баловник, на свое место, — с шутливою строгостью ворчит, входя, Петр Лукич, относясь к Зарницыну. — Звонок прозвонил, а он тут угощается. Что ты его, Женни, не
гоняешь в классы?
Александр молча подал ему руку. Антон Иваныч
пошел посмотреть, все ли вытащили из кибитки, потом стал сзывать дворню здороваться с барином. Но все уже толпились в передней и в сенях. Он всех расставил в порядке и учил, кому как здороваться: кому поцеловать у барина руку, кому плечо, кому только полу платья, и что говорить при этом. Одного парня совсем
прогнал, сказав ему: «Ты поди прежде рожу вымой да нос утри».
Сгоряча она хотела
послать за квартальным, потом ехать к французскому консулу, но рассудила, что это вовсе не нужно, и просто-напросто
прогнала Софи из дому самым грубым образом, забыв второпях отдать ей следующие деньги.
— Ежели верить Токвилю… — начинают шептать его губы (генерал — член губернского земского собрания, в которых Токвиль, как известно, пользуется
славой почти народного писателя), но мысль вдруг перескакивает через Токвиля и круто заворачивает в сторону родных представлений, — в бараний рог бы тебя, подлеца! — уже не шепчет, а гремит генерал, — туда бы тебя, христопродавца, куда Макар телят не
гонял!